Иванов Григорий Фролович (1925-1972)

В судьбе уроженца маленькой украинской деревни Чернобровка Гриши Иванова Освенцим стал не первым испытанием войны. В декабре 1941 года он потерял всю семью, расстрелянную карательным отрядом. Чернобровку сожгли, а 16-летнего Гришу вместе с другими подростками погнали через Минск, Конотоп, Люблин, Лодзь, Веймар до Освенцима.

— В апреле 1945 года отца освободили советские войска, — рассказывает В.Иванов. – Полгода после этого он лечился в госпиталях. Но разве можно было вернуть отнятое здоровье?

Что ни говори, а крепкое было поколение, спокойно обходившееся без помощи психоаналитиков и не читавшее гороскопы, сумевшее не только выжить в нечеловеческих условиях, но и выстроить заново государство, родить и вырастить детей. Их боль так и осталась жить внутри их. Недаром детские воспоминания Валерия хранят отца веселым, добрым и отзывчивым человеком, превратившим свою крохотную кухню в творческую мастерскую.

— По ночам отец писал стихи, — вспоминает В. Иванов. – К нему часто приходили друзья – композиторы и поэты. Они просиживали, бывало, до утра. Из-за закрытых дверей доносились звуки аккордеона. Так рождались песни.

В 60-е годы имя поэта Г. Иванова было известно далеко за пределами Орловщины. Его песня «Березки – Бжезинки», посвященная узникам Освенцима, звучала в те годы во многих городах Советского Союза и Польши. Тогда ее называли «горячим призывом к бдительности» и «гневным проклятием фашизму». Сегодня о ней почти никто не помнит…

Поэт Григорий Иванов оградил свою семью от страшных воспоминаний. Он сделал это намеренно, и, наверное, это было правильно. С фашизмом он рассчитался по-своему, уже после войны, строками из своих песен. ИВАНОВЫ, ПОМНЯЩИЕ РОДСТВО

БЕРЕЗКИ—БЖЕЗИНКИ
Березки-бжезинки,
березки-бжезинки.
Свисают, как жемчуг,
холодные льдинки.

Под ветром подруги
шумят и звенят,
как будто идут
под штыками солдат.

Как будто идут не
берёзки-бжезинки,
а Юлька, Франчески,
Марийки и Зинки.

Их лица худы‚
проклеймены запястья.
Овчарки оскалили
черные пасти.

Не ветер гудит
и пылают — не зори.
То стонет над лесом,
гудит крематорий.

Я слышу колодки
стучат и стучат.
И в пламени вижу
орловских девчат.

Мадонны Ливорно,
паненки Варшавы
пылают в печах
ненасытных, кровавых.

Я снова в стальную
решетку стучу.
— Уж наши во Львове! —
сквозь стены кричу.

Мы все им кричим:
— Не сдавайтесь, друзья!
Хоть знаем–от смерти
уйти им нельзя...

Березки-бжезинки,
березки-бжезинки.
Свисают, как жемчуг,
холодные льдинки.

Огромны тут зори
от края до края.
То гневом суровым
Освенцим пылает.